-- Надо человеком быть, -- с каким-то мстительным покоем, даже, пожалуй, торжественно сказал Ванька. -- Ясно?

-- Ясно, ясно... Зря порешь горячку-то, зря.

-- Ты бы полтинник сунул ему, этому красноглазому, и все было бы в порядке. Чего ты?

Ванька весело со всеми попрощался, пожелал всем здо-ровья и с легкой душой поскакал вниз.

Надо было еще взять внизу свою одежду. А одежду выда-вал как раз этот Евстигнеев. Он совсем не зло посмотрел на Ваньку и с сожалением даже сказал:

-- Выгнали? Ну вот...

А когда выдавал одежду, склонился к Ваньке и сказал негромко, с запоздалым укором:

-- Ты бы ему копеек пятьдесят дал, и все -- никакого шу-му не было бы. Молодежь, молодежь... Неужели трудно дога-даться?

-- Надо человеком быть, а не сшибать полтинники, -- опять важно сказал Ванька. Но здесь, в подвале, среди мно-жества вешалок, в нафталиновом душном облаке, слова эти не вышли торжественными; Евстигнеев не обратил на них внимания.

-- Ботинки эти? Твои?

-- Мои.

-- Не долечился и едешь...

-- Дома долечусь.

-- До-ома! Дома долечисся...

-- Будь здоров, Иван Петров! -- сказал Ванька.

-- Сам будь здоров. Попросил бы врача-то... может, оставют. Зря связался с этим дураком-то.

Ванька не стал ничего объяснять Евстигнееву, а поспе-шил к матери, которая небось сидит возле красноглазого и плачет.

И так и было: мать сидела на скамеечке за вахтером и вы-тирала полушалком слезы. Красноглазый стоял возле своей тумбочки, смотрел в коридор -- на прострел. Стоял прямо, как палка. У Ваньки даже сердце заколотилось от волнения, когда он увидел его. Он даже шаг замедлил -- хотел напос-ледок что-нибудь сказать ему. Покрепче. Но никак не нахо-дил нужное.

-- Будь здоров! -- сказал Ванька. -- Загогулина.

Красноглазый моргнул от неожиданности, но головы не повернул -- все смотрел вдоль своей вахты.