- Живчиком оболокайтесь, - приказал Зыков. - Гости из городу. Дело будет.

Сотник, десятник, знаменщик быстро стали одеваться.

В просторной горнице с чисто выбеленными стенами было человек двадцать. Бородатые, стриженные по-кержацки, в скобку, сидели в переднем углу на лавках. Лампа светила тускло, все они оказывали на одно лицо. Это кержаки стариковского толку. Рядом с ними, до самых дверей - крестьяне среднегодки и молодежь. Тепло. Шубы, меховые азямы навалены в углу горой. Под образами, за столом - два гостя и хозяин с хозяйкой - пьют морковный чай. Вместо сахара - мед. От сдобы и закусок ломится стол.

Городской парнишка в пиджаке вынул кисет и трубку.

- Иди-ка, миленький, во двор: мы табашников не уважаем, - ласково и, чуть тряхнув головой, сказала хозяйка.

Парнишка вопросительно поднял на нее глаза, она ответила ему веселым, но строгим взглядом, парнишка покраснел и спрятал кисет в штаны.

Вместе с клубами мороза вошло еще несколько человек.

- Все? - окинул хозяин собрание взглядом.

- Телухина нет.

- Телухина я отпустил на три дня домой, в побывку, - сказал хозяин. Вот, братаны, из городу комиссия. При бумаге, форменно. Дай-ка, Анна, огарок сюда.

Иннокентьевна зажгла толстую самодельную свечу. Хозяин неуклюжими пальцами взял со стола бумагу:

- А ну, братаны, слушай.

Все откашлялись, выставили бороды, смолкли.

Зыков, шевеля губами, сначала прочел бумагу про себя. Городские не спускали с него глаз.

В синей рубахе, плотный и широкоплечий, он весь - чугун: грузно давил локтями стол, давил скамью, и пол под его ногами скрипел и гнулся.

- Кха! - густо кашлянул он, комариком кашлянул пустой стакан и кашлянуло где-то там, за печкой.

"Начальнику партизанского отряда тов. Зыкову по екстренному делу в собственные руки просьба", - начал он низким грудным голосом.