-- Ка-ак она на меня навалится, матушка, у меня аж в грудях сперло. Я насилу вот так голову-то приподняла да спрашиваю: "К худу или к добру?" А она мне в самое ухо ду-нула:

"К добру!"

Пожилая баба покачала головой.

-- К добру?

-- К добру, к добру. Ясно так сказала: к добру, говорит.

-- Упредила.

-- Упредила, упредила. А я ишо подумай вечером-то: "К какому же добру, думаю, мне суседка-то предсказала?" Только так подумала, а дверь-то открывается -- он вот он, на пороге.

-- Господи, Господи, -- прошептала пожилая баба и вы-терла концом платка повлажневшие глаза. -- Надо же!

Бабы, плясавшие кругом, вытащили на круг Ермолая. Ермолай недолго думал, пошел выколачивать одной ногой, а второй только каблуком пристукивал... И приговаривал:

"Оп-па, ат-та, оп-па, ат-та..." И вколачивал, и вколачивал ногой так, что посуда в шкафу вздрагивала.

-- Давай, Ермил! -- кричали Ермолаю. -- У тя седня ра-дость большая -шевелись!

-- Ат-та, оп-па, -- приговаривал Ермолай, а рабочая спи-на его, ссутулившаяся за сорок лет работы у верстака, так и не распрямилась, и так он плясал -- слегка сгорбатившись, и большие узловатые руки его тяжело висели вдоль тела. Но рад был Ермолай и забыл все свои горести -- долго ждал это-го дня, без малого три года.

В круг к нему протиснулся Степан, сыпанул тяжкую, не-четкую дробь...

-- Давай, тять...

-- Давай -- батька с сыном! Шевелитесь!

-- А Степка-то не изработался -- взбрыкивает!

-- Он же говорит -- им там хорошо было. Жрать давали...

-- Там дадут -- догонют да еще дадут.

-- Ат-та, оп-па!.. -- приговаривал Ермолай, приноравли-ваясь к сыну...

Люблю сани с подрезами,

Воронка -- за высоту,

Люблю милку за походку.

А еще -- за красоту! -

вспоминал Ермолай из далекой молодости.

И Степан тоже спел:

Это чей же паренек

Выделывает колена;