— Обдирай прямо на земле…
Снова тихо. Только глухой стук яблок, высыпаемых, в мешок.
— Хватит, а то еще сдохнешь под ними… самому нести придется… пошли…
— Ой! Что это белое… стоит…
— Не ори, дура! Всех собак перебудишь… Печка это. А над ней труба белая.
Где-то далеко хрипло залаяла собака.
— Разбудил-таки, жмурик!.. Наверно, соседская. Тут и собак-то нету. Ну, теперь дай бог ноги унести. Хватай мешок и бегом.
Темные тени метнулись через каменный заборчик и исчезли на тропинке за кустами.
ВТОРОЙ КОРПУС
Вечереет. Солнце уже низко над крышами. Его прощальные лучи скользнули по белой стене небольшой церкви — второго корпуса пионерского лагеря. Ворвались внутрь через высокие узкие окна, забранные нечастой толстой решеткой. Скользнули по десяткам узких железных кроватей, с аккуратно заправленными разноцветными байковыми одеялами; по подушкам, поставленным на угол, как крохотные египетские пирамиды. Еще ярче вспыхнули треугольники алых пионерских галстуков на спинках кроватей. Лучи уперлись в противоположную стену и осветили темные лики «святых», местами проступившие из-под побелки. Скользнули выше, под купол, и заиграли на синих застывших волнах моря, белой одежде и золотом нимбе над головой «Иисуса Христа, шествующего по водам»…
Внизу на возвышении, где когда-то были «царские врата», толпа разгоряченных ребят. В середине круга Сережка-горнист. Ребята наседают на него:
— Сережа, ну послужи!.. Ну что тебе стоит?..
— Да ну вас! А если Андрей Андреевич войдет?
— Не войдет. Мы часовых у забора поставим.
— Да у меня и кадила нету.
— Есть! — кричат расшалившиеся мальчишки и суют в руки Сережке консервную банку на трех проволочках — «кадило», из которого и правда валит едкий дым от горящих тряпок.