При последних его словах Михаил открыл глаза и невольно улыбнулся. Потом опять насупился.

- Не уговаривай меня, Карпушка. Сам знаю, что не отдаст добром. Но ведь я ж хохол! - вдруг закричал Михаил. - Понимаешь, хохол! Хохол упрямый! Я им покажу всем. Вот увидишь. И Уля будет моя. Никому не отдам!

- И не отдавай. Они ведь, бабы, какие? Их красотой да силой надо брать. Вот тогда они сами вцепятся, как репьи в собачий хвост. - не отдерешь. Был у меня, Михаила, такой случай... Погодь, сейчас вернусь и расскажу тебе все по порядку. - Карпушка проворно вскочил на свои короткие ноги и мигом очутился возле артельного, который собирался разлить грузчикам остаток. вероятно, в продолжение всего разговора с Михаилом Харламовым Карпушка зорко наблюдал и за ар~ телью, где оживление достигло того уровня, когда никто никого не слушает и говорят все сразу, бурно, горячо.

Получив свою толику и не опасаясь далее за все прочее, так как "гуля" была уже пуста, Карпушка вернулся к Михаилу.

- Бабы, они-зверь капризный. - усаживаясь поудобнее возле приятеля, начал он, захмелевший и размягченный. - Был со мной такой случай... Ты, Михаила, наверно, помнишь барина Ягоднова? В двух верстах от Панциревки усадьба-то его?.. Ну да, конечно же, помнишь! Сейчас бог знает как он там. Может, с тоски руки на себя наложил, а может, укатил куда с глаз долой...

Ну и жену его, красавицу, помнишь небось? Утопилась в Вишневом омуте, сердешная. - а отчего утопилась, знаешь?

- Слыхал. В гусара, говорят, влюбилась, кохалась с ним, а он утек от нее,

- В гуcapa. - обиженно передразнил Карпушка. - Много ты знаешь! Вот слушай, а пе болтай пустое. Через нее, барыню, и очутился я на Волге, грузчиком вот пришлось вместе с тобой стать. Любил меня Ягоднов-то Владислав Владимирович. Я у него поначалу в работниках, а потом в приказчиках служил. А за что любил? Вот сейчас расскажу... Было нас у Ягоднова два работника: я да Афонька Олехин, он теперь в Савкином Затоне околачивается, Гурьянову сынку, Андрюхе, прислуживает.