Той смотрел на спящую Лику, гладил ее волосы, и думал о том, что вот каким длинным оказался их первый день.

Первый, после сотворения мира.

Этот день вместил в себя целую жизнь, заключавшую как подъемы, так и падения духа. И случился в тот первый день новой жизни Великий Потоп. И явился в том первом дне новой жизни тот самый Ковчег. И имя ему было дано «Гермес».

Той гладил волосы Лики и думал, что теперь ей, должно быть, сложно пережить это осознание.

Сложно пережить то, что, кажется, вмещает в себя не одну жизнь.

Сложно придти в себя после случившегося.

На пути к себе ей предстоит снова и снова попытаться осознать: кто она теперь, где она и что с ней теперь происходит.

Ведь они начали это свое утро в ином мире.

А теперь пытаются осознать то, чем этот мир отличался от того, прежнего, который они зачем-то оставили.

Оставили внезапно, скоропостижно оставили.

Оставили до срока, не успев с ним проститься…

Лика спала и по ее безмятежному лицу Той видел, что она теперь далеко. Так далеко, как может отнести человека только один лишь сон. Сон в состоянии осознанной медитации.

«А быть может они, по сути, нигде и не были? Может быть их самих тоже нет? И все, что происходит сейчас — не что иное, как новая иллюзия? Фантазия, сон, неосознанная медитация…

Как бы то ни было, думал Той, но они на Земле. Под теми самыми эвкалиптами, где каждый раз они начинали свог первое утро. Утро первого дня от сотворения их мира. Утро первого дня сотворенного ими мира. Утро праздника Рош-а-шана

— Может быть, когда человек не задумывается о смерти, — тихо, еще не открывая глаз, и как-то неуверенно спросила Лика, — тогда и получается, что он живет вечно?