Вороннцын-так звали краснолицего мужчину-лениво отмахнулся:

- Не нужай. Пуганый.

- Он у немцев под расстрелом стоял, забыл? - крикнули от порога.

После того как наконец удалось выпроводить людей из конторы, Исаков схватился за голову:

- Ты понимаешь, что наделал, товарищ Мысовский?

Выборы сорвал. Да, да! Раньше мы завсегда к восьми рапортовали, а вдруг завтра никто не придет?

Выборы прошли нормально. Но ох и попереживал же в ту ночь Ананий Егорович! Он даже денег раздобылвзял под отчет у председателя сельпо. Черт с ними, если припрет, раздаст, обежит всю деревню.

Л на другой день, в понедельников контору с утра заявился Вороницын и долго, усмехаясь, приглядывался к нему.

- А мы, пожалуй, поладим с тобой, председатель, - сказал он, как бы подводя итог их ссоре.

Слово Вороницына оказалось надежно, как его рука, тяжелая, короткопалая, которая с одинаковым умением играет и топором, и кузнечным молотом. За первый год с бригадой плотников он поднял новый сруб скотного двора, а на второй год обложил еще один.

И вот этот-то самый нужный человек в колхозе, можно сказать-главная опора председателя, запил. Ананий Егорович и так, и этак пытался подойти к нему: "Говори, чем недоволен?" Молчит, слова не добьешься, а завершение скотных дворов-под угрозой срыва. Раз бригадир ульнул носом в бутылке, то что же с остальных спрашивать?

В маленькой кухне накурено. Белый дым густым слоем висит под низким потолком. На столе самовар, тарелка с ржаным хлебом и пестрыми ячменными сухарями, крья;- ка с топленым молоком. Штук пять ребятишек - один меньше другого - чинно сидят справа в простенке между дверью, открытой в переднюю комнату, и окном с белой занавеской, из которого видна деревенская улица. Сидят и макают хлебом в песок, маленькими кучками насыпанный прямо на столе перед каждым. Место хозяина - табуретка у окна слева - пустовало. Тонкий стакан с чаем недопит. На подносе, вокруг ножек самовара, куча окурков.