Прикуривая от спички, Ананий Егорович повернулся к ветру спиной и вдруг выпрямился. По задворкам, мимо усадьбы Вороницыных, топали три бабы. С коробьямп.

Согнувшись пополам.

- Стой! - закричал Ананий Егорович и тут же схватился за щеку: в рот попало холодного воздуха.

Бабы юркнули за угол бани.

Не разбирая дороги, мокрым картофельннком он кинулся им наперерез, перемахнул изгородь.

- Трудимся? - он задыхался от бега и ярости.

Бабы-ни слова. Мокрые, посинелые, будто распятые, они стояли, привалясь спиной к стене бани, и тупо глядели на него. Большие плетеные корзины, доверху наполненные красной и желтой сыроегой, громоздились у их ног.

- Трудимся, говорю? - повторил Ананпй Егорович.

- Что, не мы одни.

- Кабы в колхозе копейкой побогаче, - плаксивым голосом заговорила Аграфена, - кто бы пошел в лес, Ананий Егорович?

- А копейка-то откуда возьмется? С неба упадет?

Женщины осмелели:

- Пятнадцатый год это слышим. Я все летичко на пожне выжила-сколько заробила?

- А у меня ребятам в школу скоро идти - ни обуть, ни одеть. Думаешь, сладко в лесу-то бродить? Зуб на зуб не попадает, нитки сухой на тебе нету. А бродишь. Короб грибов в сельпо сдашь - все какая ни на есть копейка в доме.

- А самим-то жрать надо? - вдруг грубо, нахраписто вломилась в разговор Олена Рогалева. - Я второй год без коровы маюсь. Нынче, думала, сена навалило - заведу коровушку. Черта с два заведешь!

И, считая, видимо, дальнейший разговор зряшным, Олена подхватила на руки коробья - только ручки взвизгнули - и пошагала, пригибаясь под ношей.

За ней, неуверенно переставляя ноги, потянулись ее товарки.

Анании Егорович в нерешительности закусил нижнюю губу. Догнать, опрокинуть эти проклятые коробья, а самих баб за шиворот и прямо на поле?

Да, лет восемь назад он бы, наверно, так и сделал.