Николай и Анна сели в автобус, можно сказать, не сели, а стали: свободных мест не было, и им пришлось стоять. Анна, пригибаясь, то и дело заглядывала в окно на мелькающую улицу - отсюда, из автобуса, она выглядела сверкающей и оживленной.

- Садись.- Николай легонько подтолкнул Анну к сиденью, с которого поднялась женщина.

- Да я постою,- стала отказываться она.- Ты говоришь, тут недалеко, можно и постоять.

- Садись, садись, не строй из себя молоденькую.

Она села и, обернувшись к нему, хохотнула:

- Ишь, кавалер!

- А что? - Он подмигнул ей.- Может, скажешь, что я в молодости был плохой кавалер?

- Не знаю,- хитро поглядывая на него снизу, сказала она.

- Ты-то должна помнить.

- Не помню.

Он не стал продолжать ее игру и сказал свое:

- Мы и теперь с тобой не старики.

- К тому дело идет - чего уж там! Мне через два года пятьдесят будет, отжила свое.

- А у меня все пятьдесят со мной, ни один не потерялся, и то не жалуюсь,- бодро сказал он.- Нам с тобой по пять раз еще можно жениться да замуж выходить.

- Ну уж. Ты скажешь.

- А что? Точно.

Автобус тряхнуло, и Николай невольно схватил Анну за плечи, но руку убрал не сразу. Анна съежилась, ожидающе обернулась к нему.

- Испугалась?

- Да нет. Какие тут страхи?

- Поднимайся,- сказал он.- Сейчас нам выходить.

На улице уже совсем стемнело, и только от выпавшего снега, еще теплого и белого, шло вверх ровное голубоватое свечение. Казалось, стало еще теплее, почему-то верилось, что эта зимняя благодать наступила неспроста, что она каким-то образом связана с их встречей.