На площади Жертв выстроились. Здесь были похоронены капустинская бабушка и, отдельно, товарищ Гусев.

Закрытое холстом, торчало что-то тощее.

- Вдруг там скелет, - хихикала товарищ Окунь.

Сдернули холстину. Приспустились флаги. Заиграл оркестр. У памятника егозили, подсаживали взлезавших на трибуну.

- Товарищ Гусев подошел вплотную к разрешению стоявших перед партией задач!

Вертелись. Сзади было кладбище, справа - исправдом, впереди - казармы.

Щекастая в косынке - сиделка, - высунув язык, лизала губы и прищуривалась.

Мухин присмотрелся, вышел из рядов и караулил. На него заглядывались: тоненький, штанишки с отворотами, над туфлями - зеленые носки.

Начинали разбредаться. Гусевский отец, в пальто бочонком, с поясом и меховым воротником, взял Мухина за пуговицу:

- Каково произведение! - протянул он руку к обелиску с головой товарища Гусева на острие.

Сиделка уходила.

- Мне необходимо, - устремился Мухин. - Пардон.

Дорогу перерезали. Трубя, маршировали - хоронили исключенную за неустойчивость самоубийцу Семкину.

Вы жертвою пали.

Ее приятельница, кандидатка Грушина, ревя, смотрела из ворот.

- Дисциплинированная, - похвалил растратчик Мишка-Доброхим, - в процессии не участвует.

Сиделка скрылась...

За лугами бежал дым и делил полоску леса на две - ближнюю и дальнюю.

Запихав руки в карманы, Мишка, сытенький, посвистывал.

- Выпустили? - встрепенулся и поздравил его Мухин.

Спустились вниз. Здоровались с встречавшимися. Останавливались у афиш.

- Иду домой, - простился Мишка. - Обедать.

На крае зеркальца в окне "Тэжэ" блестела радуга. Кругом была разложена "Москвичка" - мыло, пудра и одеколон: пробирается к кому-то, кутается в горностай, ночь синяя, снежинки...

Захотелось небывалого - куда-нибудь уехать, быть кинематографическим актером или летчиком.