- Что ты мелешь! Что ты только мелешь! Это я... дурак. Не надо было напоминать.

- Напоминать... Это всегда между нами. Даже тогда, когда мы целуемся... - Перед Катей были одни лишь широко раскрытые, испуганные глаза мужа, но она уже не могла сдержаться. - Ты еще найдешь себе... женщину и полюбишь, и она тебя... Это же так просто, каждый день столько разлук... Квартиру я тебе оставлю... Между нами, если уж начистоту, уже давно это... Не смотри так, словно я открываю тебе Америку. Ты и сам, наверно, чувствуешь. Любовь, она только вначале, а потом... Потом отчаянные разводятся, а слабохарактерные несут свой крест...

- Это просто ужас!.. Столько ты всего наговорила...

- Никак не хочешь взглянуть правде в глаза. Жизнь жестокая...

- Не подтасовывай нашего горя.

- Моего горя.

- Нет, нашего! Нашего горя, потому что я... - Василь вдруг замолчал, взглянул на жену как-то жалобно и сказал тихо, точно так, как тогда, в свадебное воскресенье, когда они сидели в темноте, а в приоткрытое окно лилась грустная песня, которую уносили со свадьбы девушки, и он произнес: "Я люблю тебя, Катя..."

Катя опустила голову и промолвила еле слышно:

- И все же я рада, что сказала тебе. Теперь, независимо ни от чего, мои слова будут жить в тебе, и ты станешь привыкать к ним.

- Никогда! Молчи, я слушать не хочу!.. Я тебя прошу, Катя, молчи...

Катя молчала, и Василь - тоже.

С тревожным сердцем Катя кружила по квартире, бралась за какую-нибудь работу и тут же ее оставляла, а Василь лежал на диване, закрылся газетой. Чужие окна равнодушно светились в темноте, сразу же за их окном.

"Ну вот, - думала Катя, - произошел все-таки между нами этот проклятый разговор. Словно неотвратимая стихия ворвалась в жизнь, вырвала из-под ног теплую землю и затопила все водой со льдом. Хоть бросайся с берега и плыви. Безумный миг настал! Но теперь не доплыть до Василя, потому что слова, эти коротенькие фразы о любви, которая осталась в прошлом - может, еще на свадьбе, - кромсают берега, снуют невидимо в пропасти, расширяя и углубляя ее..."