Громовой рев, перемежавшийся визгом шариков, вернул души из путешествий по снам. Глеб собрался было поглазеть на величественных животных, но Адам остановил его, схватил за ногу. Лицо и жесты друга источали волнение. Беспокойство передалось и Глебу. Они замерли, прислушались. Один из гигантов подошел совсем близко: вопли шариков оглушали. Каждый шаг великана сотрясал гнездо, где вцепились друг в друга объятые ужасом крохотные создания. Вот он взревел и побежал, отчего гнездо чуть было не опрокинулось. Вместе с ним бросилось наутек и все стадо. Адам с Глебом не выдержали такого тарарама: оглохли и очумели.
Когда слух и рассудок заняли свои привычные места в организмах, все вокруг звенело тишиной. Здешних слонов простыл и след, а раненые шарики либо уже поумирали, либо свыклись с болью и замолкли. Казалось, что опасность миновала. Но мышцы Адама напряглись еще сильнее, ожидая иной беды. Он не боялся тяжелой ступни, иначе бы переждал шумную пастьбу, паря в небе.
Глеб догадывался о причинах страха его и страшился сам. Он доверял опыту товарища, не думал предложить собственную версию спасения, хотя и недоумевал: почему Адам не взлетает в поднебесье, куда не способны подняться тонкокрылые мясоеды? Уже потом он догадался, что ни Адам, ни его сородичи, не знавшие, в отличие от самого Глеба, разреженного воздуха, прижимались к земле некоей фобией, а скорее всего обладали хилой мускулатурой, как, впрочем, и летающие зубы. Полчаса спустя Адам успокоился, но предусмотрительно предпочел прогулке бездельное времяпрепровождение в постели. Глеба он, однако, больше не удерживал.
Глеб кувыркался, радуясь легкости полета, упиваясь послушанием тела едва ли не каждой мысли. Лазурь неба перемежалась в мелькании с синеватой зеленью леса. И вдруг, как вчера, неожиданно и стремительно все кругом расцвело. Мириады спиралек всплыли к небесам: испить свежести воздуха, подкрепиться солнечным светом, а также попасть на зубок иным гурманам.