У закола я не остановился, запомнил его и пошел дальше - авось найду чего-нибудь заманчивей. Но речка мелела на глазах, открывая черное дно с просветами песка, и я вернулся к заколу.

Нарезал таловых веток, чтобы сидеть было не сыро и мягко, устроил сиденье, опять же далеко от воды, за осокой, - со стороны можно было подумать, что я рыбачу на сухом месте, - и, насадив крупного червя, забросил удочку чуть повыше кольев.

Грузило чмокнуло, как человек во сне, поплавок - гусиное перо качнулся и успокоился. Я положил удилище на осоку, полез в пестерь за хлебом - позавтракать, пока не клюет, - как удилище поползло от меня.

Я поймал его за комель, но неловко - оно вывернулось из пальцев. Я ухватился покрепче и встал на колени, чтобы удобнее водить невидимую рыбу. Леска резала воду, то укорачиваясь, то удлиняясь, резкие толчки отдавались в ладонь и вдруг сразу ослабли. Я выкинул на берег тяжелого окуня. Он сгибался и разгибался в отаве, нетерпеливо колотил хвостом, и, облитый зарей, весь он был, как сосновое полено в печи, объят чистым огнем в алых и малиновых плавниках, в золотом слюдяном гребне на спине. Истем-на-зеленое тело его переливалось заревым светом. С какого боку ни взгляни на него, он был красив. Светлое подбористое брюхо, лазурная нижняя часть и веселая яркая зелень во всем, будто и жить ему в зеленой осоке и плыть в сентябрьском тумане, огибая стога и деревья. Вот он было затих, притомился, но услышал чмоканье грузила в воде и забился опять. Ненадолго мне стало жалко его, и, уколовшись о его костистый гребень, я спрятал почин в пестерь, где пленник заколотился так, что пестерь заколыхался.

Поплавок отнесло к заколу. Я потянул удилище к себе, опасаясь задёва, а на конце лески в корягах заворочалось что-то чрезвычайно тяжелое.