Леска у меня была тонкая, не для такой тяжести, Я вскочил на ноги, натянул лесу в отвес, чтобы она не запуталась в корягах, и, ежесекундно ожидая обрыва, попытался вывести рыбу на чистоводье. На открытую воду она не шла, в коряжнике разгуляться ей было негде, и она ворочалась на месте, а я время от времени деликатно подтягивал ее к себе, на что она отвечала могучими толчками.

- Ну, пойдем, пожалуйста, - шептал я горячо.

Постепенно, нехотя рыба дала себя вывести на чистоплеск. Я повлек ее к берегу, она сыграла, и омут закипел от ее бросков и разворотов - то тут, то там вскипали бугры и воронки. Я шептал увещевательно:

- Спокойно, милая, спокойно...

Рыба устала, она позволила подтянуть себя к осоке, увидела меня и, закрутив глубокую воронку, ушла на середину омута. А потом всплыла сразу и легла на бок, широкая, золотая. Линь! А говорили, в Чару-ше линей нет...

- Иди ко мне, иди ко мне, красавец!

Я подвел руку под добычу, перевалил ее на берег за осоку. Леска лопнула, и я отнес рыбину подальше от речки и там хорошенько рассмотрел ее.

То был не линь, а старый окунь, седой, как человек. Он разевал рот и шевелил жаберными крышками. Было на нем много зелени, тинной, сумеречной, и сквозь нее пробивалась грязно-голубая зароговевшая седина, оттого весь он, круглый, как блюдо, выглядел жутковато.

- Старик, сколько же тебе лет? По-нашему, не меньше восьмидесяти.

И седого окуня я положил в пестерь. Руки у меня дрожали, и долго я не мог связать оборванную леску.

Не клевало. Прохладное солнце поднялось над лесом, и пошли молодые ровные окуни. Брали они жадно, и пестерь мой постепенно наполнялся.

Сюда кто-то шел. Я хотел спрятаться от непрошеного гостя, чтобы он не распугал мне рыбу, не позарился на нее, но не успел.

Ко мне приближался старик с пустым мешком на спине и первый с поклоном поздоровался со мной: