И прилично одет, подошел паренек,

Суеверный мальчишка из преступного мира,

Поклонился он ей и увлек на бостон.

(Правильнее, наверное, все-таки: "и на танго увлек". Бостон показался шикарнее и выбил рифму. Прекрасен эпитет "суеверный", не имеющий никакого смысла, кроме декоративного.)

И красавица Нина, та же дочь прокурора,

Отдалась безвозвратно в его полную власть,

С немигающим взглядом и пытливостью вора

Осмотрел он ее, что козырную масть.

(Последние две строки - по высшему баллу.)

Сколько было огня, сколько было там ласки!

Воровская любовь коротка, но сильна,

Ничего он не хочет, ничего не желает,

Только тело красотки, только рюмку вина.

Но судьба уркагана изменяется быстро

То тюрьма, то свобода, то опять лагеря...

И однажды во вторник, суеверный мальчишка,

Он спалил на бану и ее и себя.

(Вот мы и свели счеты с прокурором!)

Вот за красным столом в отуманенном зале

Воду пьет прокурор за стаканом стакан.

А на черной скамье - его доченька Нина

И какой-то совсем незнакомый жиган.

(В жизни коллизия совершенно невозможная - чтобы прокурор судил свою же дочь. Но художественно - достоверная и решающая. На сходном повороте построен, кажется, финал "Девяноста третьего года" Гюго.)

Расставалася молча, как всегда горделиво,

Попросил уркаган попрощаться с женой,

И слились их уста в поцелуе едином,

Лишь отец-прокурор обливался слезой.

(Ради этой слезы написана вся песня.)

Какие только фокусы ни выкидывает искусство и, пиша обо всем на свете, пишет только о том, каково оно из себя, и любуется автопортретом. Только ли? В конечном счете оно, в самом деле, твердит лишь о собственном необъяснимом присутствии, расцвете, Возникновении и, теряясь в действительности, не имеющей к нему отношения, любую глупость готово выдать за факт своего местопребывания в мире, стоит тому едва пошевелить пальцами. В потенции всякое слово художественно. Произнесите слово с акцентом, с нажимом, и оно загорится и потянет в поэзию, чьи ритмы и рифмы лишь средства и признаки акцентированного произношения.