У двери стояли чьи-то голубые лыжи, поэтому Петрику снова все казалось голубым. Он ощупывал лыжи, отцарапывал ногтем смерзшийся снег и видел Лену: то улыбающуюся, то озабоченную. Еще видел маму и папу, почему-то сердитых, недовольных друг другом. "Пусть бы уж папа поносил маму на руках, он ведь такой сильный... Пусть бы уж поносил, тогда все бы обошлось, тогда бы они помирились..."

До самой субботы Петрик не выходил во двор, хотя и солнышко светило ясно, а снег прямо сверкал под его лучами. Бабуся удивлялась и все поглядывала на внука. Наконец не выдержала:

- Пошел бы, детка, куда-нибудь погулять, пока я из магазина вернусь.

- Нет, бабуся. У меня здесь работы много, - ответил Петрик и показал на игрушки, которые повытаскивал изо всех углов.

В пятницу он ни к одной игрушке не притронулся. Бродил и бродил по квартире, словно что-то хотел найти, да не знал, что именно. Казалось, слезы вот-вот побегут ручейками и выдадут Петрика. Бабуся тогда обязательно спросит, откуда такие жалости взялись, и тоже заплачет: станет повторять какие-то слова про судьбу, про Петрикову болезнь...

Они сидели на диване, а перед ними на стене висели портреты - на одном молодой дед Марко, а на другом молодая бабуся, очень похожая на маму. Разве что прическа гладкая, простенькая, а у мамы кудряшки. Дед и бабуся так хорошо на портретах улыбаются.

- Бабуся, а бабуся, а дед Марко тебя носил на руках?

Глаза бабусины заискрились, словно снег во дворе. Она прикрыла их веками, усмехнулась и тихо сказала:

- Носил, детка... А как же...

Петрик долго молчал.

- Бабуся, а бабуся, а дед Марко утопил бы котят?

- Каких котят?

- Ну обыкновенных. Если бы их было пятеро, а надо только одного.

- Чудак ты, Петрик, - засмеялась бабуся. - Дед отдал бы их соседям, вот и все.

- А если бы соседи уже имели котят? - не унимался Петрик.