На возвышении, под простенком, где раньше висел портрет царя, за длинным, покрытым зеленым сукном столом сидели преподаватели. Не было только директора. Одни прятали глаза, другие, наоборот, презрительно поджав губы, смотрели прямо в зал. Учитель французского, завитой и напудренный, с нарочитой тщательностью полировал ногти маленькой пилочкой. Священник, отец Геннадий, багровея от гнева, разглядывал гудящий зал и нервно теребил нагрудный свой золоченый крест.

А реалисты никак не могли угомониться. Опоздавшие проталкивались вперед, их не пускали, завязывались мелкие потасовки, одноклассники перекрикивались через весь зал и пробивались друг к другу, образовывая в толпе бурные водоворотики. Так получилось, что сыновья богатых лавочников и купцов сбивались вместе, те же, у кого родители были победней, искали своих. Кто-то громко требовал, чтобы ему вернули утерянную фуражку, кто-то просто кричал петухом.

Отец Геннадий не выдержал и сочным своим басом загремел:

- Господа!..

- Господ теперь нет! - закричали из зала.

- Не буйствуйте, аки дикари неразумные, аки...

- Аки-паки, две собаки! - опять перебили отца Геннадия.

В зале захохотали, загикали, засвистели.

- Долой батюшку! - закричал Семка Ольшевский, сосед Аркадия по парте.

Отец Геннадий засучил рукава рясы, будто приготовился к рукопашной, и проткнул перед собой воздух указательным пальцем.

- Вы! Нечестивцы! Великий наш Христос принял мученическую смерть, преданный Иудой! Новые христопродавцы хотят заставить народ наш сложить оружие и отдать Русь на поругание исконному нашему врагу. И вы ересью пропитаны, и вы...

- Сам ты Иуда! - вскочил Аркадий. - Кому она нужна, эта война?

- Как анархист заявляю: даешь войну, а бога нет! - встал Великанов и величественно сложил руки на груди.