- Что ты сказал?! - оторопел отец Геннадий.

- Нету бога! - упиваясь собственной смелостью, басил Великанов. Нету и нету! А если он существует, пусть меня покарает. Плюю я на него. Вот!

Великанов задрал голову к потолку и плюнул.

В зале наступила тишина. Потом сначала далеко, а потом все ближе и ближе послышался звук колокольчика. Это вконец запутавшийся швейцар Василий возвещал об окончании урока.

- Есть бог! - засмеялся Семка. - Переменку послал!

- Это... - задохнулся отец Геннадий. - Это неслыханно! Я... я... до его преосвященства дойду!

Он зажал ладонями уши и двинулся к выходу между рядами свистящих, топочущих ногами реалистов.

- И француз пусть катится! - перекрикивая шум, вскочил на стул маленький Митя Похвалинский.

Француза ненавидели за изысканную жестокость, длинные полированные ногти, напудренное лицо, завитые волосы.

- Долой француза! - поддержали Митю реалисты. - В женской гимназии ему место. Там пудры много!

Учитель французского языка встал, поправил накрахмаленные манжеты, одернул полы форменного, сшитого из тончайшего сукна сюртука и, высоко подняв завитую голову, приподнимаясь на носках, как журавль, медленно пошел к дверям.

- Мусье, пардон, идите вон! - склонился перед ним в шутовском поклоне Великанов и, очень довольный собой, расхохотался в лицо французу.

Тот остановился, лицо его под пудрой покраснело, он процедил что-то сквозь зубы и вышел.

- Может быть, начнем выборы? - поднялся Николай Николаевич, когда шум в зале постепенно стих. - Предлагайте кандидатуры.

Реалисты опять загудели, но уже сдержанно, обсуждая каждый в своей кучке фамилии кандидатов. Потом кто-то из сыновей лавочников выкрикнул:

- Башмакова Федора!

Федька Башмаков был сыном одного из богатейших в городе купцов, и в училище его возили на сером в яблоках красавце рысаке, запряженном в лакированную пролетку.