Разговор был утром, а сейчас солнце уже клонится к закату, и все это время сидит он на старом этом московском бульваре и не знает, куда ему идти дальше.

* * *

Аркадий выбил прогоревший табак из трубки и спрятал ее в карман шинели.

"Нет! Так просто я не сдамся!" - подумал он.

А что, если написать самому Михаилу Васильевичу Фрунзе? Не казенное заявление, а большое письмо. И рассказать в нем обо всем, о всей своей жизни, с самого начала!

Аркадий почему-то так обрадовался, что ему даже захотелось петь. У отца было две любимых песни. Когда о чем-то грустил, он пел: "Не пылит дорога, не дрожат листы", а когда радовался: "Гори, гори, моя звезда...".

Аркадий улыбнулся, задумался и, глядя на уже темнеющее небо, негромко запел:

Гори, гори, моя звезда,

Звезда любви приветная.

Ты у меня одна заветная,

Другой не будет никогда!

Сейчас пойдет и напишет! Про свою звезду. Ведь вся его жизнь - это Красная Армия. А оружие он взял в руки еще совсем мальчишкой.

Сначала это был маузер...

МАУЗЕР

Маузер был плоский, с коротким стволом, тяжелой ребристой рукояткой. Аркадий купил его у какого-то заезжего солдата.

После того как скинули царя, в городе началась такая неразбериха, что на шумном и бестолковом базаре за бесценок можно было купить не только револьвер, но и вполне исправный пулемет с патронными лентами.

В те бурные февральские дни Аркадий вместе с толпами людей месил ногами грязноватый снег, лазил по скользким крышам, помогая сбивать бронзовых двуглавых орлов над парадными присутственных мест, вешал красные флаги и слушал, как заливаются церковные колокола, вызванивая на все лады: "Свобода! Свобода! Свобода!"...

Кому дана эта "свобода", никто толком не знал. Рабочие-кожевенники и кошмовальщики по-прежнему гнули спины над военными заказами, владельцы этих заводов, так же как и раньше, разъезжали на рысаках с дутыми шинами, войне не видно было конца, но все кричали: "Свобода!", обнимались и целовались на улицах, как на пасху.