- Ну пожалуйста! - упрашивал его Аркадий, вынимал из кармана бумажки и серебро, совал их в руки солдату. - Пожалуйста!

- Не навоевался еще? - устало усмехнулся солдат и сгреб деньги в ладонь. - Бери. Вот патроны.

Аркадий схватил маузер и обойму с патронами, прижал к груди, заторопился, боясь, как бы солдат не раздумал.

- Спрячь, - поднимаясь, сказал солдат. - И до времени никому не показывай. Отберут. У тебя отец где?

- На фронте.

- Скоро объявится, - загадочно пообещал солдат. - А там, глядишь, и пистолетик пригодится!

И широко зашагал к возам.

В тот вечер Аркадий долго не мог заснуть. Слушал, как сонно посапывает сестренка и стрекочет швейная машинка в соседней комнате. Мать опять что-то шила ему или Талке.

"Хорошо бы внутренний карман пришить к форменной куртке, - подумал он. - Только самому, а то мама пристанет: зачем да к чему?"

Аркадий, в который раз уже, сунул руку под подушку, нащупал холодную рукоятку маузера и уснул.

Утром мать с трудом добудилась его, и он побежал в училище, радостно ощущая, как тяжело оттягивает карман и бьется о бедро настоящий боевой пистолет.

Раньше каждого опоздавшего на уроки встречала обличающая тишина лестницы и коридора, а инспектор, по прозвищу Крыса, с розовым, вытянутым вперед носом, который, как все утверждали, шевелился, вынюхивая малейший беспорядок, уже ждал с раскрытой книжечкой, куда аккуратно заносил фамилию провинившегося.

Теперь реальное гудело от первого до последнего этажа. По коридорам носились малыши, старшеклассники яростно митинговали, преподаватели растерянно жались по стенам, пробираясь в классы, и покорно ждали, когда же успокоятся реалисты и можно будет начать хоть какое-то подобие урока.

Из актового зала вынесли портрет царя и выкинули его в пролет лестницы. Царь долго кувыркался, пока не упал к ногам насмерть перепуганого швейцара Василия. Швейцар попытался снести царский портрет к себе в каморку под лестницей, но налетевшие реалисты сломали на мелкие куски полированную раму и разодрали холст.