Свернули наконец с асфальтированной дороги на неасфальтированную. Просто земля под колесами. Сухая — потому и клубы пыли, как за ракетой во время старта.

Так и доехали до дороги, которая прикрылась от солнцепека густыми кронами деревьев. Как будто она под зонтиком.

Папа сбавил скорость. Дорога петляла, деревья стояли тесно друг к дружке, словно боялись разлучиться.

— Вот и лес… — радостно сказал папа и вздохнул: — Ну, ты думаешь, я не знаю, о чем ты думаешь?

Вот так всегда. Алексей думает о чем-нибудь, а папа сразу говорит это самое «ты думаешь, я не знаю…».

Сейчас Алексей думал о том, почему деревья в лесу боятся, что их вроде бы кто-то может разлучить. Он так и сказал папе — все равно бесполезно скрывать, куда денешься?

Папа опустил стекла в машине, поправил очки, вздохнул опять радостно и сказал:

— Это же семья, Алексей. Не боятся они, что кто-то их разлучит. Это крепкая семья. Лес… слышишь, поет. А?

В окно вливалась птичья песня, похожая на что-то, а на что, Алексей сразу сказать не мог. Радость была в том пении. И еще солнце. И облака были, и деревья, и тесные, дружные ряды деревьев.

Алексей давно научился у папы вздыхать глубоко и весело. Он и вздохнул.

— Дышит… — тихо сказал папа и повел машину совсем на малой скорости. Чуть ли не на цыпочках пошли «Жигули». — Слышишь?

Алексей услышал, как дышит лес: запахло так, будто зима и мама вносит с балкона хрусткое, заиндевевшее, долго-долго стывшее на морозе белье.

— Слышу! — шепнул Алексей, и стало у него на сердце так хорошо, так… что опять он слов не мог подобрать…

И тут они приехали. Машина круто свернула к забору, сплетенному из веток. В заборе оказались ворота, растворенные широко и гостеприимно. Въехали во двор, а навстречу побежала заросшая и бойкая собачонка, звонко залаяла — так, что лес вроде притих и насторожился.