- Ты что, - удивилась я, - ты разве забыла, что я коплю на трехколесный велосипед?

Тетя Груша всегда отдавала мне сдачу из магазина. Я приносила ее домой и складывала в коробочку из-под зубного порошка, стоящую на подоконнике. Иногда дядя Кирша открывал мою коробоч-ку, отсчитывал мелочь и шел за папиросами.

- Здесь целый рубль, - настаивала тетя Груша.

- Как это он уместился в одной монетке? - не поверила я.

Тетя Груша рассердилась.

- Отдай назад! - и схватила меня за руку.

- Ну и возьми! - обиделась я и бросила монетку на асфальт.

Монетка бледно звякнула рядом с ее сапожками "прощай мо-лодость!", покрутилась на месте, тоненько напевая: "Прощай, про-щай...", и замерла. Тетя Груша тяжело нагнулась за ней. Я ду-мала, что она скажет, когда разогнется. Но она молча выпрямилась и печально посмотрела на меня.

- Давай поговорим, - предложила я.

- Нет, - отказалась тетя Груша, - я больше не буду с тобой разговаривать.

- Никогда? - удивилась я.

- Никогда.

- А кто же будет мне читать? - заволновалась я.

- Не знаю...

- Может быть, дядя Кирша?

- Вряд ли, - усомнилась тетя Груша, - у него очень много дел.

- А кто тогда? - тревожилась я. - Натка? Но вряд ли она согласится. Аленка? Но она не умеет читать... Кто, скажи!

Но тетя Груша молчала. Я видела, что из ее синей сумки тор-чит корешок "Питера Пена" и что напротив магазина, из которого мы только что вышли, находилась библиотека.

- Послушай, - ласково сказала я и потянула ее за рукав. - За что ты рассердилась на меня?

Но она продолжала молчать.

- За что...

И тут вдруг в глазах стало тепло и тяжело. Мои пальцы, лежащие на ее рукаве, расплылись, а буквы на корешке "Питера Пена" стали широкой белой полосой.

Мы стояли у светофора, и его веселенький красный огонек, упрятанный под круглое стекло, вдруг вытянулся и погас. За ним тотчас зажегся желтый, но не круглый, а такой же вытянутый, и так же задрожал под толстым стеклом, просясь наружу. Машины встали, и мы пошли через дорогу. Я шла и смотрела вниз: мои коричневые сапожки расплывались.