- Так ведь тепло! - раздался над нами Наткин голос, и мы услышали, как она вернулась в глубины комнаты.

- Молодая особа, - повторил Харитон Климович чьи-то заученные слова. Я старше вас на десять лет, но ведь вы потанцуете со мной? Вы не откажете старику?

- Возможно...

И тогда раздалась длинная щемящая музыка с плачущим измож-денным пианино и подчинившейся трубой.

- Тангоi... - сказала Натка, точь-в-точь подражая дяде Кирше.

Но Харитон Климович поправил:

- Таiнго...

И эта музыка была как сердечная боль тети Груши, когда она принимала лечебные порошки, как будто бы кто-то обнял сердце холодной рукой, но не сжал, а просто поглаживал пальцами.

Я облизала Вовке нос и подбородок. Вовке стало щекотно. Он сморщился и чихнул.

- За нами смотрят! - понял Харитон Климович и метнулся к окну.

Натка рассмеялась и выбежала из комнаты.

После ужина мы с тетей Грушей собрались в угловую квартиру тридцать. Дядя Кирша лежал на диване, широко раскинув руки, и сквозь зубы цедил:

- Ноет, проклятое, плачет!

Тетя Груша развязала ему ворот пижамы.

- Так больно, Груша, как будто бы кто-то сжал сердце в кулаке!

- А ты поспи, Кирилл, - мягко уговаривала тетя Груша. - Во сне тебя, может быть, отпустит...

И вдруг дядя Кирша приподнялся на локте и вытянул голову на тонкой немощной шее.

- А ведь я давно не могу спать, Груша, - прошептал он. - Мне такое снится, такое...

И широко раскрыл глаза, вспоминая свои темные сны. Страшно распахнутые глаза уничтожили его напряженное лицо, и все оно превратилось в глубокую желтую тень на веках.

- Как ноет, ах, как плачет... Кто бы знал! - и он приложил руку к груди.

Мы с тетей Грушей позвонили в угловую квартиру тридцать.

Нам открыла Вовкина бабушка. Она была в длинном халате с крас-ными цветами и тапках с помпонами.