- Что задумался? - возразил Онисим,- что задумался... Все об вас.

- Обо мне!

- Разумеется, о вас.

- А что ж ты такое думаешь?

- А я вот что думаю. (Тут Онисим понюхал табаку.) Стыдно вам, сударь, стыдно.

- Что такое стыдно?

- Что такое стыдно... Да вы посмотрите на господина Бублицына, Иван Афанасьич... Чем не молодец? помилуйте.

- Я тебя, братец, не понимаю.

- Не понимаете... Нет, вы меня понимаете. Онисим помолчал.

- Господин Бублицын - господин настоящий, как следует быть господин. А вы-то что, Иван Афанасьич, вы-то что? помилуйте.

- Ну, и я господин.

- Господин, господин...- возразил Онисим, приходя в азарт.- Какой вы господин? Вы, сударь, просто мокрая ку-рица, Иван Афанасьич, помилуйте. Сидите себе сиднем целый божий день... много этак высидите. В карты вы не играете, с господами не водитесь, а что уж насчет того...

Онисим махнул рукой.

- Ну, однако ж... ты уж, кажется, слишком...-проговорил Иван Афанасьич, с замешательством хватаясь за чубук.

- Какое слишком, Иван Афанасьич, какое слишком! Вы сами посудите. Ведь вот опять насчет Василисы... Ну, почему бы вам...

- Да ты что думаешь, Онисим? - тоскливо перебил его Петушков.

- Я знаю, что я думаю. Что ж? и с богом! Да где вам? Иван Афанасьич, помилуйте, судите сами... Ведь вы... Иван Афанасьич встал.

- Ну, ну, пожалуйста, там уж ты молчи,- сказал он проворно и как бы ища глазами Онисима.-Я ведь тоже, знаешь... я... что уж ты, в самом деле? Дай-ка Мне лучше одеться.

Онисим медленно стащил с Ивана Афанасьича замасленный татарский шлафрок, с отеческой грустью поглядел на барина, покачал головой, напялил на него сюртук и принялся бить его по спине веником.

Петушков вышел и, после непродолжительного странствования по кривым улицам города, очутился перед булочной. Странная улыбочка играла на его губах.