- Полноте, бесстыдники, на улицы.
- Ну, ну, ну, чего,- забормотал Иван Афанасьич.
- Полноте, говорят вам, на улицы... Не обиждайте.
- А... а... ах, какие же вы,- проговорил Петушков с укоризной, а сам покраснел до ушей. Василиса остановилась.
- Ступайте себе, господин, ступайте... Петушков повиновался. Он пришел домой, целый час сидел неподвижно на стуле и даже трубки не курил. Наконец
он достал листок сероватой бумаги, очинил перо и после долгих соображении написал следующее письмо:
"Милостивая государыня
Василиса Тимофеевна!
Будучи от природы человек необидчивый, как же бы мог я вам причинить неприятность. Если же я и действительно перед вами виноват, то именно скажу вам: намеки г-на Бублицына меня к тому способствовали, чего я никак не ожидал. А впрочем, покорнейше прошу вас на меня не гневаться, Я человек чувствительный и всякую ласку весьма чувствую и благодарен. Не гневайтесь на меня, Василиса Тимофеевна, прошу вас покорнейше. Впрочем, с моим почтением пребываю
Ваш покорнейший слуга
Иван Петушков".
Онисим отнес это письмо по адресу.
III
Прошло две недели... Онисим каждое утро, по обыкновению, ходил в булочную. Вот однажды Василиса выбежала к нему навстречу.
- Здравствуйте, Онисим Сергеич.
Онисим принял мрачный вид и сердито проговорил:
- Здорово.
- Что ж это вы никогда к нам не зайдете, Онисим Сергеич?
Онисим угрюмо взглянул на нее.
- Что я зайду? чаем небось не напоишь.
- Напою, Онисим Сергеич, напою. Только вы приходите. И с ромом.
Онисим медленно улыбнулся.
- Что ж, пожалуй, коли так,
- Когда же, батюшка, когда?
- Когда... Эх, ты...
- Сегодня, вечерком, угодно? заверните.
- Пожалуй, заверну,- возразил Онисим и поплелся домой ленивым и развалистым шагом.
В тот же день, вечером, в маленькой комнатке, подле постели, покрытой полосатым пуховиком, за неуклюжим столиком сидел Онисим напротив Василисы. Тускло-желтый огромный самовар шипел и сипел на столе; горшок ерани торчал перед окошком; в другом углу, подле двери, боком стоял безобразный сундук с крошечным висячим замком; на сундуке лежала рыхлая груда разного старого тряпья; на стенах чернели замасленные картинки, Онисим и Василиса