- Ах, да, да, - сказала Муся, окинув быстрым взглядом Серизье. Он сам был одет безукоризненно, хоть слишком парадно для такого вечера: приехал со званого обеда во фраке. - А дальше?

- Что ж дальше? Конечно, он чувствует себя в Париже странно... Вот как большая морская рыба, заплывшая в устье реки: простора меньше и вода как будто другая...

- Но ведь более вкусная.

- Американцы другого мнения... Добавлю, что он чувствителен, как мимоза. Говорит не слишком ясно, но, если попробовать уточнить его мысль, он, я слышал, принимает это за личное оскорбление.

- Это как телефонные барышни у вас в Париже! Если они перепутают и им заметить: "барышня, прошу внимания", они нарочно не соединяют.

- Вот именно, - сказал, смеясь, Серизье. - Что же еще о Вильсоне? Говорят, он страстно влюблен в свою жену.

- Правда, ведь он недавно женился!

- Да, кажется, совсем недавно. Это чуть только не их свадебная поездка. Я их видел в театре...

Разговор перескочил на театр. Жюльетт заговорила с восторгом о Гитри. Оказалось, что Серизье с ним хорошо знаком.

- Обедали не далее, как позавчера. Он был в ударе, мы хохотали как сумасшедшие. Нас было всего шесть человек... - Он назвал остальных участников обеда; все это были известные люди, не социалисты и не политические деятели. - Когда Гитри хочет, он бывает совершенно очарователен...

- Ах, как бы я хотела с ним познакомиться!

- Не вы одна, - вставила Жюльетт. - Меня сегодня особенно поразила в нем мощь... Как бы объяснить? Да, мощь его слова... Я слышала раз Жореса незадолго до его убийства... Он произвел на меня очень сильное впечатление, необыкновенно сильное, - горячо говорила Жюльетт, - может быть оттого, что мне было четырнадцать лет ("ненужно: и так видно, что тебе девятнадцать", сделала мысленное примечание Муся). Так вот Гитри мне сегодня напомнил Жореса.