- Как вам не стыдно! - лениво попрекнула его баронесса. "А ведь в самом деле состояние, верно, детей, а не Леони, - подумала она, и у нее шевельнулась тревожная мысль о салоне. - Вдруг они потребуют денег?.. Скорее, та девчонка... Мишель не потребует, он не жадный..."

- Отчего стыдно? - с усмешкой переспросил Мишель. Баронесса немного смутилась: ей показалось, что он угадал ее беспокойство. - Я отлично знаю, что maman бережет деньги для нас. Но и она должна знать, что я не мот, не игрок, не развратник ("правда", - не без сожаления подумала баронесса). Пока мне не нужно... Не очень нужно, - поправился он. - А Через два года понадобится, тогда я возьму свою долю.

"...Ишь ты, "возьму"... у Леони зубами не выгрызешь, - усомнилась мысленно баронесса. - Ну, через два года будет видно..."

- Зачем вам деньги? Живете ведь... Отлично живете.

- Я пока ничего и не требую. Но потом... В политике, Helene, прежде всего нужна денежная независимость... Тогда я не буду считаться с удобствами maman, - ответил он, слегка разгорячившись. - Тогда я с ней поговорю.

"Политика!.. Какая у них в Румынии может быть политика?" - подумала благодушно баронесса, довольная тем, что он назвал ее по имени, вместо этого глупого grand'maman. - "И книжки у него все политические, и вот, портреты..." В комнате молодого человека, против большого книжного шкафа, висели рядом Клемансо и какой-то румын, фамилию которого баронесса так и не могла запомнить, - знала только, что это очень правый румын. На другой стене висел портрет Карпантье. "В комоде порядок, а в голове, верно, каша... Все теперь левые, а он правый..."

- Поменьше болтайте, тореадор, - наставительно сказала она. Она почему-то так прозвала Мишеля. - Ну, я пойду... Как услышите шум в столовой, приходите чай пить. Удостойте нас посещением, приходите, а то невежливо, и с Блэквудом не познакомитесь...