Когда бомба угодила в наш дом, грохот был сильный, но не сильнее, чем часом раньше, когда рухнул соседний дом. Подвал наполнился пылью, со стен посыпалась штукатурка и осколки кирпича. Один камень угодил в голову господина Бенедикта. Тот, здорово струхнув, ринулся из подвала. Но его остановили. Он размахивал кулаками, попадая в тех, кто стоял на его пути. Мне больно досталось в живот.

Соседка плакала: «Нас засыпало! Мы погребены! Мы не выберемся отсюда!» Но нас вовсе не засыпало. Подвальная дверь, сорванная с петель, лежала на лестнице, на нее упали витая решетка, стремянка и птичья клетка нашей дворничихи (без птицы), какие-то обломки и много-много пыли. Убрать все это было нетрудно.

Внешне наш дом был похож на кукольный домик. Половина его рухнула, другая половина обнажилась. Можно было разглядеть часть уцелевших квартир. Лестничных пролетов как ни бывало.

Госпожа Бенедикт не верила, что платяной шкаф, прислоненный к розовой стене второго этажа, — ее шкаф. Потом поверила. Но никто не соглашался достать ей оттуда теплое пальто. Я решила двинуть через развалины. Вообще-то это запрещалось — в любой момент все могло обвалиться. Но сейчас никто обо мне не заботился.

Среди руин попадались знакомые вещи: напольные часы господина Бенедикта, наш зеленый кухонный занавес, соседкина коричневая полоскательница, часть красного бархатного дивана госпожи Бреннер. Я нашла колесо от кукольной коляски, но не была уверена, что от моей. Еще мне попалась большая белая коробка. Под стружкой в ней лежали двенадцать ярких елочных шаров. Все целенькие! Я обтерла с них пыль.

Куча развалин, в которой я ковырялась, была метров пяти высотой. Мне нужна была палка, большая палка. Подо мной, в глубине, должна находиться моя кровать. А может, я сидела над кухней?