У края одной воронки мы остановились. Мама крепко держала нас с сестрой за плечи. Мы глядели вниз, на черную воду. В Альс стекала вода из всех водосточных труб. Альс жутко вонял. В воде что-то плавало. Мама сказала, что это крыса. Вдруг появился дядя с повязкой на руке. На повязке была фашистская свастика. Он предупредил, что у воронки стоять опасно, лучше уйти. Мама взорвалась:

— А что теперь не опасно?

Дядя не ответил.

Мы были обуты в башмаки с деревянными подошвами. Ботинок на коже давно не было и в помине. На деревянных подошвах не очень-то побегаешь. Ноги у нас горели. Дерево натирало кожу до волдырей. У конечной остановки мы сели на скамейку. Я сняла башмаки, поставила на холодную землю горящие ноги. Было приятно. В башмаке сестры торчал гвоздь. Мама попыталась его вытащить.

Вокруг царила тишина. Поблизости не было ни фабрик, ни больших жилых домов. Не было здесь и руин. Стояли роскошные виллы, окруженные садами. Все целые. Я спросила у мамы, почему американцы не бомбят Нойвальдегг?

— Зачем бросать бомбы понапрасну? Тратить бомбу на одного-двух человек!

— А если бомба упадет в сад, — вмешалась сестра, — то погибнет всего лишь дерево. А бомбы ведь дорогие. Понимаешь?

Я поняла и обрадовалась, что оказалась в таком дорогом для бомб месте. Надела свои башмаки и тут увидела ковыляющего мужчину. На нем была солдатская форма. И он был похож на отца.

— Папа идет за нами!

Усталая мама, закрыв глаза, откинулась на спинку скамейки.

— Папа в госпитале. Сегодня у него будут вынимать осколки из левой ноги. Он придет завтра или послезавтра.

Человек в серой солдатской форме приближался. Это был отец! Он сел рядом с нами. Зажал между колен палку, положил на нее подбородок и, глубоко вздохнув, проговорил: