— Война для меня кончилась.

Мы уставились на отца. А он улыбнулся:

— Сегодня в госпитале все кувырком. Пришел приказ эвакуироваться в Германию. Русские совсем близко. Всем надо уезжать, даже только что прооперированным.

— А тебе? — спросила мама. — Разве тебе не нужно ехать?

— Я сбежал прямо из поезда, как только засвистел паровоз. В суматохе никто и не заметил. Все были в жуткой панике.

Я сидела тихо, как мышь, старалась не бояться. Но ведь я не дура! Я-то понимаю: солдат, даже больной и весь израненный, — все равно солдат. Он не может поступать, как ему хочется, он должен повиноваться приказу. А тут солдат из поезда, направляющегося в Германию, сидит себе на скамейке. Такой солдат считается дезертиром. А дезертиров расстреливают, сейчас — даже без суда и следствия. Просто расстреливают на месте.

— Пошли! — приказала мама. Она вдруг заторопилась.

Гвоздь в башмаке мучил сестру по-прежнему. Огромные волдыри у меня на подошвах лопнули.

— Тут недалеко, — сказала сестра.

Я протянула ей руку.

По дороге мы не встретили ни единого человека. За забором люди мелькали редко. Ставни у многих вилл были забиты.

— Все на Западе, — проговорила мама, — боятся русских.

— Русские отрезают груди женщинам, убивают детей, разворовывают дома и все сжигают, — сказала сестра.

— Какие глупости! Откуда ты этого набралась? — возмутился отец.

Сестра пожала плечами.

— Так все в школе говорят. Учительница физкультуры, и ребята, и госпожа Бреннер, и в союзе немецких девушек тоже это говорят.

Я не утерпела:

— А мне говорил Шурли Бергер. Ему рассказывал дядя, что русские режут женщин на части, кладут в бочки и засаливают.

— Как это — засаливают? — удивилась сестра.