Мама часто уходила. За молоком ей приходилось идти полчаса, к мяснику — три четверти часа, а к булочнику — больше часа. Она приносила от них четверть литра молока, сто граммов серой липкой колбасы и половинку рыхлой серо-желтой булки. Разрезать хлеб было невозможно, он только ломался. Колбаса отдавала мукой, прогорклым салом и противно воняла. Молоко было нежно-голубым и прозрачным.

Раза два мама ходила пешком в город. Там она бегала с нашей справкой в поисках нижнего белья и башмаков, но нигде их не находила. А с одеждой у нас было плохо. В доме мы нашли покрывала и разные полотенца, но ни единой рубашки и ни одной пары штанов. Даже зубных щеток не было и мыла. Ну и, конечно, платьев и башмаков тоже. Но самое главное — отцу нужны были брюки, рубашка и куртка. Не мог же он встречать русских в немецкой форме!

— Мужских брюк, — сказала мама, — я насобираю хоть дюжину.

Она рассказала нам, как ей было грустно и больно, когда тетя Герми вытащила из шкафа штаны и куртки дяди Тони, и как она плакала: «Возьми, возьми! Нам больше не понадобится. Мертвого не оденешь в модный костюм!»

Мама не взяла брюки дяди Тони, потому что тот был маленьким и толстым. Отцу бы они не подошли. У соседки тети Герми муж тоже погиб. Тот был высоким и тощим. У нее-то мама и взяла брюки для отца.

Мне мама принесла чудесные кожаные туфельки, красные, с белыми шнурками. Жаль только маленькие. Но папа прорезал спереди дырки, и я высунула пальцы наружу. Еще мне досталось платье, правда, длинное и широкое, с ужасными розами. Я отказывалась его надевать, но меня засунули в него силой. Сестра смеялась: «Оно как стеганое одеяло!»