Карась (видимо, из карасиных космонавтов) выпрыгнул из пруда посмотреть, что делается за его пределами, за-дохнулся и скорее--на дно. "Ну что там?" -- спрашивают у карася его сородичи. "Никакой жизни там нет",-отве-тил карась. Конечно, им, карасям, невозможно представить, что есть иные формы существования материи, что мы ез-дим в автомобилях, пьем коньяки, играем в футбол, воз-лежим на тахтах, сеем рожь и пшеницу. Это недоступно карасиному воображению; это для них то, что мы назы-ваем "сверхъестественное". Но если есть расстояние от нас до карася, так сказать, вниз, то почему же не может быть такого же расстояния от нас до чего-нибудь или до кого-нибудь вверх? Почему не быть таким формам жизни, ко-торые непосильны и неподвластны не только нашей науке, но и нашему воображению? То, что для воображения ка-рася наш автомобиль или наш телевизор, то для нас... не-известно что. Настолько неизвестно, что всякая попытка вообразить это оказывается жалкой и бесплодной. Караси несомненно подозревают, что существует нечто, находящее-ся за пределами (выше) их пруда, потому что их подруги и товарищи вдруг таинственно исчезают, попадают на крючок или в вершу, или потому, что иногда сыплется сверху корм. Наша самонадеянность мешает нам подозревать то же самое относительно нашего человеческого, кишащего раз-нообразными земными обитателями пруда.

Но я слишком отвлекся. Я ведь хотел сказать только то, с чего, собственно, и начал: человеку свойственны две вели-кие потребности: общение с душой другого человека, других людей, и общение с небом. Первая из них с самого начала нашла себе выражение в разных формах искусства; вто-рая--в разнообразных (сейчас их на земле около тысячи) религиях. Очень часто эти две линии перепутывались, со-прикасались и даже сливались: древнегреческая культовая скульптура; все эти Юпитеры, Венеры, Афродиты, позд-нее Микеланджело, Рафаэль, Рублев, Бах и вообще вся-кое искусство религиозного характера и содержания.