Думаете, я на них рассердился? Я сам еще пять лет назад бегом проскакивал залы, где выставлены древнерус-ские иконы. Удивлялся, видя, как некоторые рассматрива-ют их: мало ли на свете, думалось, бывает чудаков. И на-счет коротеньких ручек думалось то же самое, и насчет отсутствия перспективы. Да один ли я? Модный некоторое время (не из самых модных, но все-таки) московский поэт однажды, глядя на репродукцию "Владимирской Божьей Матери", горячась, кричал: "Разве это живопись? Разве это руки? А младенец--это же лягушонок!"

Что я мог сказать ему про величавую красоту вроде бы спокойных, но темпераментных линий, про их изящество, а главное -- про их чистоту? Нет еще этого позднего мельтешения, сумятицы, где линии крошатся, перепутываются, как сено. Что мог я сказать про глубину и наполненность тонов? Плотная чистая охра, киноварь, ясные яркие пробе-лы, золотая уверенная лесировка. Нет еще этих переме-шиваний до того, что получается, будто разводишь в воде куриный помет с некоторой примесью сажи либо пачкаешь на пыльном полу растаявшим шоколадом.

Я пытался, правда, говорить, что, если художник хочет изобразить просто пьяницу, он должен написать красный нос и соответствующую мускулатуру. Но если задача ху-дожника глубже, если он пишет такие категории, как строгость, милость, гнев, скорбь, ликованье, самоуглублен-ность, доброта, кротость, нравственная чистота, невин-ность, угроза или прощенье? Это все ведь чисто духовные, а не физиологические категории.

Чаще всего мне думается, что древние мастера писали просто молитву. Этого требовало время, задача живописи, ее, так сказать, прикладная, утилитарная сторона. Вот именно: подходит верующий к иконе, чтобы молиться, а его молитва, оказывается, уже выражена, изображена. То, что изображено на доске, вполне соответствует настрое-нию, душевному состоянию молящегося. Именно свое-то состояние он и узнает в иконе. В этом-то и заключалась вся сила воздействия древней живописи. В этом-то и состо-ит то ее загадочное, подчас неуловимое нечто, что пытают-ся разгадать искусствоведы всех стран и что ускользает всякий раз при анализе только красок, только линий, толь-ко сюжетов, только композиции.