Ты пишешь, чтобы я прислал свои книжки, и какие-то экземпляры двух или даже трех последних (всего их — одиннадцать, правда, все тоненькие) у меня есть, но я не уверен, что перестройка зашла так далеко, что эмигрантские книжки можно посылать на общих основаниях. Во всяком случае, Лева Аннинский в Лиссабоне отказался взять мою книжку, короче — я всучу для тебя парочку с кем-то из ленинградцев (извини за стиль — «всучу с кем-то»), может быть, с Кушнером. В свое время я давал что-то Гранту Матевосяну для передачи Тамаре. Соснора тоже кое-что брал с собой. Однако не уверен, что все это достигло цели. Ты не так уж много потеряла.
В течение месяца у меня выйдут по-русски две штуки, затем, ближе к весне — одна по-английски, на которую мы возлагаем некоторые денежные упования, а дальше — видно будет. Вообще-то мой литературоцентризм
изрядно поколеблен рождением младшего ребенка, и теперь я больше отец, чем подающий надежды литературный изгнанник. Кстати, у Аксенова на стене висит что-то вроде стенгазеты, и там под фотографией голого Никеши сказано: «Русский писатель в изгнании».
Твой знакомый Валерий Хайченко действительно звонил, попросил о какой-то мизерной услуге и через два дня умер, что мы восприняли как экстраординарную форму деликатности.
Скульптор Константин тоже звонил, и по тому, что я мог понять из телефонного разговора, его насущные профессиональные дела не так уж плохи. Во всяком случае, его пытаются надуть с каким-то контрактом, а это значит, что он для кого-то представляет интерес, это уже нечто. Мой агент любит повторять: «Чтобы грабить тебя, я должен сначала сделать тебя богатым». Но, увы, до этого сейчас так же далеко, как в 1965 году.