Она взглянула на меня с диким видом, потом, узнав меня, закивала головой и зашептала:

- Ах, пожалуйста, будьте так добры... Мне очень трудно идти... Я упала, разбилась... Двор-ника звать не хочется... Люди грубые, я в таком безобразии... Бог знает, что могут подумать...

Я помог Дине подняться на лестницу, в четвертый этаж. Должно быть, нога у нее была очень ушиблена, потому что она, бедняга, даже зубами скрипела, переступая со ступеньки на ступеньку. На звонок наш выбежали Динины барышни и, увидав главу дома своего в столь беспомощном состоянии, конечно, пришли в ужас. Поднялся крик, визг, охи, ахи. Дина же, едва ввалилась в переднюю, беспомощно опустилась на стул под зеркалом и взывала истошным голосом:

- Динку били! Ой-ой-ой! Динку били, ой, как били! - воскликнула она, не стесняясь моего присутствия и, по-видимому, даже позабыв, что я, чужой человек, стою в дверях.

Стон и рыдания барышень удвоились. Я поторопился уйти и, спускаясь по лестнице, позво-нил мимоходом к знакомому доктору:

- Зайдите в квартиру № 11, там хозяйка больна.

Он засмеялся.

- Опять избили, небось?

- А разве уже бывало?

- Это, на моей практике, уже в четвертый раз.

- Так что вы в некотором роде, выходит, состоите при этой квартире постоянным побонным врачом?

- Да... Что-то вроде чего-то...

Дней пять спустя, Дина явилась благодарить меня. Она слегка прихрамывала, но синяк под глазом был тщательно затерт белилами и пудрой. Разговорились, Дина оказалась крещеной еврейкой, но столь удивительно обрусевшей, что если бы не восточный облик, то и не догадаться о ее семитическом происхождении: так чист был ее акцент, так истинно русские обороты речи. Она говорила, как типичная петербургская мещанка или мелкая торговка. При всей странности ее про-мысла и образа жизни, Дине нельзя было отказать в симпатичности и даже в привлекательности: глаза умные, мягкие очертания рта говорят о доброте и кротком, податливом характере. Смолоду, должно быть, была совсем красавица.