Я боялся. Я хотел отдохнуть перед игрой, но во мне сидело что-то. А чего было мне бояться в тот неясный приснившийся вечер? Я вспомнил свой возраст: от силы два сезона будущего. Но к черту это!

Слава богу, Нина не пилила меня. Она склонила над английской книжкой по лексикологии свои пряди и не сразу обернулась на шаги. Она не поинтересовалась: почему останусь, зачем? Ее лицо было знакомо холодным. Может, презрительным? Это я не хотел уточнять. Припухлые губы были сжаты, рот будто ножом прорезан. "Занимаешься? - невпопад спросил я. - Ну ладно..." Я ушел к себе, сел перед магнитофоном, чтобы забыться. Я послушал записи государственных гимнов разных стран, где побывал, почитал "Советский спорт", потом попил чайку с лимоном и спать захотел.

Но на моей постели возлежал Кубасов. Я остолбенел от такой плотной опеки. Я грубо толкнул его. Наверно, надо было драться.

- Больно же, - проворчал он. - Извини, Акуля, тренер велел... Переночую.

- Я женат, идиот! - крикнул я.

- Завтра игра, - ответил Кубасов, отводя мой намек.

У меня опустились руки, я упал рядом с ним и отключился. И мне приснился сон, странный сон, в котором я весь был закрепощен и лишен воли: Кубасов не отставал от меня, гонялся за мной по полю с косой в руках. "Куда теперь?" - спросил он. "В штрафную, - выдохнул я. - Головой забить попробую". - "Ну-ну. Не бойся, я просто так", - ответил он, и мы дружно побежали в штрафную площадь.

Открыл глаза: слава богу, я был на озере Кирша, где у нас лагерь.

- Доброе утро, Акуля! - улыбнулся Тимченко.

- Привет, Тимка-голкипер, - ответил я. - Сколько градусов на солнце?

- Девятнадцать, - сказал Тимка, причесывая перед футляром электробритвы свои черные вьющиеся волосы.

Я быстро натянул брюки.

- Тима, глаза-то у тебя голубые? - удивился я. - Красивый ты паренек. Для другой жизни - не для нашей.