Боже, какие божественные черты! Ослепительной белизны [лоб], прелестнейший <лоб> надвинут был прекрасными как агат волосами. Они вились, эти прекрасные волосы, и один [прелестный] [локон] упал из-под шляпы и коснулся щеки, тонко тронутой свежим румянцем, [вечерним румянцем] проступившим от вечернего холода. Уста были замкнуты целым роем прелестнейших <?> грез, чтó остается от воспоминания о детстве, чтó доставляет мечтание и тихое вдохновение в священный час ночи при тихой лампаде поэта. Боже, всё это, казалось, совокупилось, слилось, отразилось в ее гармонических устах. [отразилось в ее божественных чертах. ] Она взглянула на Палитрина, и при этом взгляде казалось упало, задрожало сердце. Она взглянула сурово, чувство негодования проступило у ней на лице при виде такого наглого преследования; но на этом прекрасном лице самый гнев [но на этом прекрасном лице черты] был обворожителен. Постигнутый стыдом и робостью, он остановился, потупив глаза. Но как утерять это божество, не узнать даже того святого места земли, где [того святого места, где] оно решилось гостить? Такие мысли пришли в голову молодому мечтателю, и он решился преследовать. Но чтобы не дать этого заметить, он отдалился на далекое расстояние, беспечно глядел по сторонам и рассматривал вывески, а между тем не упускал из виду ни одного шага чудной незнакомки. Проходящие реже начали мелькать, улица становилась тише; красавица оглянулась и встретилась [встретилась глазами] с потупленными глазами Палитрина. Легкая улыбка сверкнула [улыбка блеснула] на губах и молнией сверкнула на его сердце. Он задрожал, он не верил своим глазам. Нет, это фонарь обманчивым светом своим дал на лицо ее подобие улыбки, нет, это собственные мечты [а. нет, это [глаза] напряженные глаза б. нет, это взор] его смеются над ним… Но дыхание занялось [но дыхание казалось улетело] в его груди, всё обратилось в нем в неопределенный трепет, все чувства его горели, [все чувства его превратились] и всё перед ними окинулось каким-то туманом.