[и всё перед ним смешалось. ] Тротуар несся под ним, кареты со скачущими лошадьми были неподвижны, <мост> растягивался и ломался на своей <арке>, [ломался на своей опро<кинутой?> <арке>] дом стоял крышею вниз, будка валилась к нему навстречу и алебарда ее командира <?>, вместе с золотыми словами вывески [алебарда ее командира блестела вместе с вывескою] и нарисованными ножницами, блестела, казалось, на самой реснице его глаз, и всё это произвел один взгляд, один поворот хорошенькой головки. Не слыша, не видя, на внимая, он несся по легким воздушным следам прекрасных ножек, по временам только стараясь умерить быстроту своего <шага>, бежавшего [ступа<вшего>] под такт сердца. Иногда овладевало им сомнение: действительно ли выражение лица ее лишено было гнева [выражение лица ее изображало <гнев>], и тогда он на минуту останавливался, но сердечное биение, непреодолимая сила и тревога всех чувств стремила его вперед. Он не заметил, как вдруг возвысился перед ним четырехэтажный <дом>, все четыре ряда окон, светившиеся огнем, глянули [все четыре ряда окон глянули] разом на него и перилы [и решетка] у подъезда [Далее начато: ударили] противуставили ему железный толчек свой. Он видел, как незнакомка летела по лестнице, оглянулась, положила на губы палец и дала знак следовать за собою. Колени его дрожали; чувства, мысли горели. [Далее начато: Нет, это уже не мечта] Молния радости нестерпимым острием ударила в сердце. Нет, это уже не мечта! Боже, столько счастья! [а. Боже, столько счастья в один б. Боже, столько счастья в течении] Такая чудесная жизнь в двух минутах!

Но не во сне ли это всё? Ужели та, за один небесный взор которой он бы готов был отдать всю жизнь, приблизиться к жилищу которой уже он почитал за неизъяснимое блаженство, ужели та была сию минуту так благосклонна и внимательна к нему? Он взлетел на лестницу. Он не чувствовал никакой земной мысли; он не был разогрет пламенем земной страсти, нет, он был в эту минуту чист и непорочен, [Далее начато: это доверие к нему еще <болае>] как девственный юноша, еще дышущий неопределенною духовною потребностью любви, и то, что возбудило бы в развратном человеке дерзкие мысли, [дерзкие страсти] то, напротив того, еще более освятило <ее>.