Было воскресенье в Старом Поселке, светлое воскресенье и не жаркое.
- Мужики!.. А мужики!
Этот крик (или зов) как бы висел в бараке. И в коридоре шаркали ноги. Отец поднялся со стула, вышел, за ним тут же шмыгнул в коридор Ключарев-мальчик.
- Что такое? - спросил отец.
- Ничто!.. В баньку надо, орский нос! - рявкнул Сашук Федотов.
Собирались. Галдели.
Появился в коридоре дядька Ваня - стало совсем шумно.
- Пиво будет? Бабы будут? - Дядька Ваня играл серыми своими глазами.
Двинулись толпой человек в двадцать. Тон задавал дядька Ваня, похохатывал. Сзади, чуть отставая, - вторая толпа! - тянулись женщины, кое у кого в узелках контрабандная стирка. В бане от грохота и гулкого звука шлепающих шаек Ключарев обалдевал. Баня была для него мифическим существом, живым, единым. А свист пара, который рвался из чуть приоткрытого крана, намекал на сдержанную и скрытую силу... В тот день не баня была, а жара, жарища, пекло, и он потихоньку пил холодную воду из крана - отец ударил его по шее, пить было настрого запрещено, и Ключарев-мальчик, скуля, ходил по скользкому ручьистому полу и высматривал новый кран - от отца подальше. И тут случилось нечто. Дверь женской половины (через внутреннюю перегородку) вдруг распахнулась с пушечным звуком.
- А-а-а-а... А-а-а-а! - повис крик.
У Ключарева открылся рот - из дверей стремительно, одна за одной, выскакивали и мчались прямо на него женщины. Сначала бабки. Вислогрудые и бесцеремонные, они что-то вопили не своими голосами. За ними женщины средних лет. По сравнению с бешеным аллюром голых старух эти тоже напирали, но как-то бочком, с долей стеснительности. И последними - полусогнутые от стыда, смущенные, прикрываясь шаечками, теснились молодые.