- Да она фуфло двигает.
- Да? Что ж он - просто так ей стакан налил?
- Может, и не налил. Мало ли, что она скажет.
- Оно конечно. А я не так думаю. Ты, Фролыч, важной птицей заделался. У вас, я слышал, взорвали кого-то?
- Не успели. Ментовскую жопу только царапнули.
- Все равно. Бомба-то где лежала?
- В парадняке, под батареей.
- Ну вот, а ты говоришь!
- Да я-то причем?
- А притом. Может, ты видел кого?
- Ничего я не видел! Спал. Потом с Василием треснули, а скоро рвануло. Это в бандюгу метили, который на третьем этаже. Жаль, он целый остался. Его кореша мне как-то раз вломили, думал - все... Сломали аж два ребра.
Будтов расстроился. Спаситель превращался в мучителя, допрашивал, блаженство испарялось. Он сунул руку в карман, перебрал монеты. Плохи твои дела, Фролыч, сказал он себе. Мало осталось.
Топорище сидел, глубоко задумавшись.
- Может, они след путают, - сказал он с фальшивой неуверенностью. Дескать, бандюга не при чем...
- Вот уж додумался. Это на меня-то, с бомбой? Кто ж поверит? Менты?
- Да, менты не поверят, - Топорище пожевал губами. - Правильно мыслишь. Значит, остается одно: где-то ты им перешел дорогу.
- Е-мое, спал я!
- Ты всегда спишь, - последовал непонятный ответ.
Будтов, чьи заботы вновь сосредоточились на моющих и чистящих средствах, внезапно похолодел. К тому же начал болеть поврежденный бок, и он вспомнил про лихой автомобиль: тогда, убегая, Захарий Фролыч был слишком занят обменом веществ на посуду и воспринял смертельную угрозу как мелкую помеху, подлую выдумку судьбы, имеющую целью перемолоть, перекрошить содержимое сеточки. Но после, когда в него стали стрелять, сеточка была уже пуста, а значит, палили не по посуде. Бомба, "фиат" и ночные ассасины выстроились в ряд, и Будтов признал, что Топорище, пожалуй прав. Похоже, что он свидетель, и жить не должен.