Ели невыразимо острое мясо, огненную похлёбку и толстые, ноздреватые на изломе питы. В завершение ужина Сагит, дочка хозяина, принесла чай с мятой. Сёма отхлебнул глоток и поперхнулся. Ему показалось, будто в чай вместо сахару по ошибке насыпали перец. Сагит улыбнулась: - Приходи почаще, привыкнешь к нашей еде, тогда и чай сладким окажется. Она тоже была смуглой, вся какая-то верткая, смешливая, ухватистая. Гладкие черные волосы блестели, будто напомаженные, голова чуть клонилась к плечу. На узких пальцах с миндалевидными ногтями, чуть тронутыми фиолетовым лаком, удобно располагались кольца из перевитых серебряных проволочек. Передвигалась Сагит с грацией нежной козочки, стремительно и осторожно. Сам того не ожидая, Сёма вдруг произнёс: - Я уже два года живу в Реховоте, а город толком не успел рассмотреть. Можешь мне его показать? Кровь стремительно покинула голову, скрываясь от стыда в глубине организма, щёки побледнели, воздух с трудом протискивался через пересохшую гортань. Тайманское семейство, ещё больше почернев от возмущения, смотрело на него гневно и осуждающе; отец величественным жестом требовал принести из подвала ручной пулемёт. Кровь упала до нижней отметки и, осознав, что терять больше нечего, устремилась обратно. Сёма покраснел и опустил глаза. На самом деле никто, кроме Сагит, его не расслышал. Овадия громко просил добавить чаю, его жена так же громко обещала немедленно принести. Шумел телевизор, спорили на кухне братья Сагит, плакал в коляске третий сын её старшей сестры. - Хорошо, - молвили ангелы с неба, - давай завтра, в пять вечера. Сёма поднял глаза. Сагит улыбаясь смотрела на него. - В пять, - повторила она, - на Герцль, возле банка "Мизрахи." Это самый центр, с него и начнём... Счастливые браки заключаются на небесах, впрочем, так же, как и несчастные. Немало времени посвятили Сёминому выбору речистые матроны бессарабских семей, много водки утекло и провалилось в бездонной утробе всёпонимающих и многоопытных каларашских мудрецов.