Любовь Андреевна. Стыдно сказать, но мы не успели познакомиться ни с кем из соседей по подвалу.

Пищик. Надеюсь, они еще вернутся?

Гаев. Надеюсь, они больше не вернутся?

Епиходов. Вернутся ли они, не вернутся ли, о том судить может только их планида. Я, размышляя в ракурсе, полагаю, что соприкоснувшись со мной, они, прошу прощения, открыли шкатулку с пятьюдесятью пятью несчастьями.

Пауза.

Кретьен. Это есть проформа, порьядок? Назвалься груздьем - льезь в кутузку?

Любовь Андреевна. О чем ты, Жан-Луи! Конечно, это тюрьма, но не какой-то застенок. С ними побеседуют, а после отпустят!

Пауза.

Пищик. А мы тем временем, наилюбезнейшие мои, будем развлекаться, как в лучших домах той, прежней Европы. Представление, как будто, короткое, а вот название из головы вылетело. Если не ошибаюсь, пьеса Чехова.

Гаев. Белочехова или красночехова?

Пищик. Грешен, Леонид Андреевич, не знаю. Стыдно признаться, но театров я не посещал, всю жизнь отдавал долги да брал взаймы, а потому в современных авторах ни бе, ни ме, ни кукареку. Тут дело такое, не знаешь плакать или смеяться. При досмотре водного транспорта нашей демократической армией была обнаружена театральная труппа. Есть подозрения, что это большевистская агитбригада, разъезжающая по фронтам для мобилизации их красного духа.

Что с ними делать, никто не знает. Расстрелять без суда и следствия слишком уж недемократично. Отпускать без проверки в военное время несолидно. Вот я и предложил - пусть они поставят что-нибудь добротное, дореволюционное, желательно демократического, прогрессивного свойства. Сумеют - значит, настоящие актеры, а не шантрапа из театра Красного Петрушки! Кстати, говорят, когда-то здесь, в особняке был домашний театр княгини Тенишевой.