Он вызвал по видеофону секретаря, ровным голосом бесстрастно сказал: "Немедленно дайте указание скупать акции...".

И перечислил название пяти своих ведущих компаний. Полный недоумения и ужаса взгляд секретаря натолкнулся на неумолимую, жесткую улыбку Джерри Парсела. Откуда было знать секретарю, что тут же, через минуту, его босс отдаст кому-то по телефону тайный приказ скупать через подставных маклеров и акции военных корпораций. На восьмизначные суммы.

Послышался шорох, прошелестевший ласковым шелком. Через скрытую дверь в стене за спиной Джерри в кабинет вошла Рейчел. На ней был ослепительно белый спортивный костюм, на но- гах высокие мягкие сапожки, на голове белое кожаное кепи. Осторожно откинув стэком обложку недельного расписания Парсела, она постучала по выделенной красным строке, одновременно поцеловав Джерри в щеку: - Дэдди, самое время покататься на лошадках. Я уверена, Гордый Принц и Голубая Кровь истомились в ожидании.

Джерри отогнул кончик белой перчатки, поцеловал руку Рейчел. "Маргарет никогда и в голову прийти не могло, - подумал он, - чтобы приобщиться самой и приобщить меня к верховой езде. Впрочем, может быть, ее возраст не позволял... Огромное наслаждение. И молодеешь, молодеешь - с каждым шагом лошади".

Когда они ехали в машине через Манхэттан и потом мчались по хайвею на юго-запад миль пятьдесят, к его любимому загородному дому в Нью-Джерси, Джерри, поддерживая милое воркование Рейчел о бродвейских околотеатральных интрижках, скандальных светских романах, домашних мелочах, думал, как обычно, о своем. Маргарет, вспомнил он, за всю их более чем двадцатилетнюю жизнь ни разу не посетила его в офисе. "Моя империя - семья, - гордо откинув голову и сложив руки на груди, любила говорить она. - Мой дворец мой дом. Все остальное меня мало волнует. Если, разумеется, финансовые дела мужа ведутся достойно". Финансовые дела внешне велись вполне достойно. Да, при всей ее набожности и при всей любви к мужу, Маргарет была гордячка. В дела Джерри - включая любовные - не вмешивалась даже в случаях из ряда вон выходящих. Однажды, когда ее давняя приятельница намекнула, что Парсел "опять спутался и опять с голливудской временщицей", Маргарет надменно, едва слышно произнесла: "Это никого на этом свете, кроме его и меня, не касается", и едва не потеряла сознание.