Когда наконец выбрались на гравий и машина пошла ровно, Аксеныч откинулся на спинку сиденья, достал одной рукой папиросы, закурил.

- Слышал, как я выступал? - спросил он, опять с удовольствием вспомнив свое выступление.

- Слышал, - откликнулся большеротый.

Аксеныч подождал, не скажет ли он чего еще, и, не дождавшись, спросил:

- Как, по-твоему?

- Что?

- Выступил-то.

- По-моему, плохо. - Большеротый повернул голову к Аксенычу и посмотрел ему прямо в глаза, просто и спокойно.

Аксеныч на секунду-две забыл про штурвал: засмотрелся на чистые, незлые, насмешливые глаза нового соседа. Взгляд этих глаз был тверд.

Директор первый отвернулся, показал глазами на дорогу. Аксеныч круто вывернул руль, сбавил скорость.

"Завидует, лысан! Сам не умеет выступать и завидует другим", - подумал Аксеныч, но не успокоился от этой мысли.

- Почему плохо?

- А вы думаете, хорошо?

- Я ничего не думаю, - обозлился Аксенов, - я просто спрашиваю, почему плохо, и все.

- Плохо потому, что ничего конкретного. Одни возгласы да обещания. Недостатки, положим, были названы, но... и то, я вам скажу, схитрили вы здесь.

- Как это?

- Назвали такие недостатки, за которые головы не снимают. - Большеротый повернулся к Аксенову и улыбнулся. - Так ведь?

Аксенов презрительно прищурил глаза.

- Чего так? - Он чувствовал себя глупо.

- Клуб не достроили - это полбеды. За это можно бить себя в грудь.

- А еще что? Что я утаил, например?

- А мор свиней в прошлом месяце?.. Это же не стихийное бедствие, это безалаберность. Халатность. - Директор выговорил эти два слова твердым, спокойным голосом - он их не выбирал и ни на мгновение не задумался: говорить ли этими или подыскивать другие? - У вас есть акт ветврача об этом. Скрыли.

У Аксенова от злости засосало под ложечкой. Особенно возмутил его этот спокойный, уверенный тон директора. Он некоторое время молчал.