- Это ж надо, - засмеялся Чонкин. - Карандашом, говорит, дивизию. Ну и сказанул!

- Если бы вы послушали, - сказал Запятаев обиженно, - вы бы согласились, что в этом ничего невероятного нет.

- Ну ладно, валяй, рассказывай, - великодушно согласился Чонкин. Он понял, что хотя Запятаев, может, и псих, но в данных условиях, очевидно, безвредный. Чонкин поставил метлу перед собой, упер ручку в подбородок и приготовился слушать.

Теперь Запятаев заартачился, говоря, что Чонкин сбил настроение. Но все-таки, видно, уж очень хотелось ему кому-нибудь поведать свою историю. Он ждал "вышку" и боялся, что никто никогда не узнает о его героической деятельности.

- Ну так слушайте, - сказал он торжественно. - Вот в двух словах мое начало. Выходец из петербургской, дворянской, не очень знатной, но состоятельной семьи. Дом с лакеями, боннами, собственным автомобилем еще перед прошлой войной. Я гимназист, юнкер, подпоручик в армии Врангеля. Когда все бежали, я остался, чтобы продолжать борьбу с советской властью, которую тогда ненавидел даже больше, чем сейчас. Перебрался в Москву, сочинил себе пролетарское прошлое, болтался в разных кругах, искал себе подобных - безуспешно. Попадалась, правда, разная шантрапа, но это было совсем не то, что я искал. Одни писали заумные стишки, другие курили гашиш, третьи увлекались свальным грехом и спиритизмом. Некоторые тискали на гектографе жалкие прокламации и с парой заржавленных пистолетов готовили военный переворот. Ну и, конечно, рано или поздно все попадали куда? На Лу-бян-ку. И поэты, и спириты, и те, которые с револьверами. Я вовремя понял - от таких надо подальше. Нет, я не сдался, я хотел продолжать борьбу. Но с кем и как?

Приглядываюсь, вижу Советы с каждым годом все крепнут и крепнут. Реальной оппозиции нет, тайная деятельность невозможна.