Я выпустил из рук края штор и отошел от окна. Взгляд мой упал на телефон. Смехотворное ничтожество моих приятелей - о, им не трудно будет внушить горечь утраты - заставило меня поежиться - нет, меня передернуло так говорят? Я остановился на Слезе и Азизяне. Протерев трубку салфеткой, я принялся набирать номер.

В винную лавку вели деревянные ступеньки, пьющие люди вытоптали их настолько, что своею поверхностью они напоминали более хозяйственное мыло, пену из которого добывают щеткой.

Покуда хозяйка очищала бутылки от опилок куском влажной форменки, я пристально всматривался в нишу соседнего дома. Строение было обречено выбитые стекла, истошное зияние крыльца. В нише, ныне пустой, стоял некогда любимец моего детства гипсовый казак с пузатым пистолетом и короткими шпорами на невысоких сапогах. Перейдя через дорогу, мы скрылись в развалинах, я мельком заглянул в нишу, где нутро, защищенное от измороси, сохранило белезну, и разглядел на дне среди папирос и клочьев нехорошей ваты две проволочки - все, что осталось от запорожца.

У Вас не бывает чувства, когда Вам возвращают похищенную вещь оскверненной, испорченной, что перед Вами двойник-уродец, злая копия, и что все вокруг - и похитители, и сыщики - звенья тотального заговора?

Какое-то время я молча расхаживал из угла в угол по полу из крепкой древесины, не издававшей скрипа, наконец, Слеза почтительно вручил мне откупоренное вино, я отошел к окну и, словно откинув жестом руки небывалую занавеску, нарушил молчание следующими словами: "Сердце Элвиса перестало биться. Король мертв. И найдутся наверняка сугубо злые среди меерхольдовых арапчат, которые вознамерятся явить свету и другого ложного мертвеца искусство Элвиса, его дар, богатство и высоту его духа. Посмеют ли они умертвить без спросу и нашу любовь к усопшему - это уже зависит от нас с вами, господа... Не позволим стервятникам зоблить богатырское тело", - при этих словах я опрокинул себе в рот "Оксамит Украины", едва не выбив о горлышко зубы...