Утром, чтобы не увидели, он выпроводил ее в самую рань; было холодно, за окнами мело, вьюга, февраль - и какая-то волчья тьма.

- Еще троллейбус не работает,- слабо пыталась сопротивляться Валя. Она была заспанная; она была вялая, никакая.

- Работает,- шептал он,- Уже пять минут, как работает. _

Раздвоенность беспокоила - ведь у нее, в ее тихой комнатушке, он, Терехов, и искренен, и рад, и открыт, а едва она выходит с ним за порог, он в панике; и паника сильнее, чем он, и как же примирить со своим "я" новый этот опытен новый урок, открывшийся ему там, где открывается нам всё или почти всё. Терехов мучился, чувствуя, что истина проста и где-то совсем рядом.

Отношения тем временем шли к концу. Валя уже приставала с адресом, чтобы встретиться лет через пятнадцать.

- Оставил бы адресок - я бы, может, письмо тебе написала.

- Еще чего!

И тут же он вскриком своим недовольный, стал оправдываться; и перед ней, конечно, и отчасти перед собой:

- ...Приятели ко мне ходят, когда хотят, днюют и ночуют, если я в отъезде; придет письмо, а они народ церемонный- вскроют в одну минуту. Еще и вырывать друг у друга станут, чтобы почитать.

Она сказала впрочем, ненастойчиво:

- Ну и что?

- А ты уверена, что не наделаешь по две ошибки в слове?

Валя покраснела. Но покопалась в памяти. И сказала:

- Читала я в книжке, что если любишь, то и ошибки в письме любишь.

- В книжке! - фыркнул он, уже нервничая. - В книжке мы что угодно любить готовы.

Она возмутилась. Впрочем, не сильно:

- Разве в книжках врут?

Еще штрих,- он и Валя были в кино; фильм был дрянь, скакали на лошадях, стреляли, сбивали с ног негодяев, после чего опять поднимали их и довольно медленно ставили на ноги (лежачего не колотят), - чтобы опять сбить. Терехов смотрел с удовольствием и тем крепче прижимал плечико Вали она сидела рядом и тоже принимала экран всерьез, но все же в паузу меж выстрелами,