В финале был такой штришок, запомнившийся. Терехов не хотел, чтобы Валя знала, где он живет: кончено - значит кончено. Хотя он и понимал, что она не придет и разыскивать не станет, однако сработала некая избыточная предосторожность.

Валя же, заметив, что он осторожничает и излишне обрывает концы, стала вдруг (хотя и было ей ни к чему) проявлять интерес и настаивать. В ней заговорило нечто лирическое, может быть, женское: встретиться, к примеру, лет через десять, пусть пятнадцать и попросту, по-человечески поспрашивать - как живешь, мил друг, как дела, как детки?

- Почему ты не хочешь дать адрес - что тут такого?

- А зачем?

- Ну так. Исчезнешь, как в лесу.

Терехов отмахнулся:

- Вот и отлично.

- Не приду я, не волнуйся - но лет через пятнадцать интересно же потолковать друг с другом, правда?

- Ничего интересного...

И не дал адрес.

Валя у Терехова была однажды, однако приехали они тогда на такси, поздно вечером, во тьме кромешной - дома, современные, стояли похожие один на другой.

- Не дашь адрес?

- Ну посмотрим, посмотрим,- уклоняясь, ответил он. И не дал. Чего он боялся, он и сам не знал. Глупость, конечно, ничего он не боялся. Вздор. Штришок под занавес.

Прошло два года. Валя жила с другим человеком, потом у нее было что-то еще и разное - и в конце концов она Терехова напрочь забыла. Имя еще как-то держалось, но лица его Валя уже не помнила.

И Терехов в свой черед постепенно забывал о ней - жил не тужил. Случился, правда, приступ радикулита, который предрекали,- его скрутило, соседи вызвали "помощь", помогли вынести и погрузить, после чего машина увезла Терехова в больницу. Поначалу пришлось несладко: Терехов лежал пластом, кричал, звал и два или три раза, издерганный, мочился лишь с помощью катетера, но потом отпустило, прошло. И засияло в больничные окна солнце. И сестреночки были милы. И друзья навещали. И, провалявшись дней десять, Терехов счастливо отбыл домой.