Он, одинокий, конечно же, вспомнил, что предрекала Валя,- и теперь смеялся. Был рад, что государство здорово нас оберегает и что нет нужды жениться лишь потому, что у тебя склонности, быть может наследственные, к радикулиту и к острым приступам.

Но все же он женился. И теперь тоже напрочь забыл о Вале, как забыла о нем она. Чужие люди. Конец.

Роман их был в самом разгаре, когда случилась встреча с тем рослым парнем,- Терехов и Валя возвращались к себе и, кажется, не спешили, кажется, из кино. Столкнулись же с ним они у самого Валиного дома, это точно.

- Валя? - удивился рослый парень и добавил, несколько развязно: - Как живешь?

Валя вся смешалась, и, видно, ей, смешавшейся, послышалось не как, а где живешъ?

- Здесь живу. По-прежнему.

- Помню, что здесь... В гости, что ли, зовешь?

А она все показывала дом и окна и все объясняла - здесь, дескать, живу, и получилось, что она его приглашает, хотя она не приглашала его вовсе. И тогда парень поплелся и пошел вместе с ними, от нечего делать пошел. Так получилось. Ситуация была предельно ясной. Все трое сидели за столом, и говорить им было не о чем.

Появился на столе чай, и какие-то слова, возникая, все же стали налаживаться - о кино, о погоде.

Парень вдруг засмеялся:

- Смотри-ка. Это ж моя книжка. И точно - одна из книг была его, когда-то, в свое время, он ее здесь забыл.

- Твоя,- с готовностью и даже спешно подтвердила Валя.- Твоя. Ты тогда забыл ее, бери.

- Возьму.

- Бери. Конечно, бери.

И тут Терехов (он сидел молча) услышал в ее голосе что-то такое, чего не слышал - испуг и жалкость, в том самом сочетании. Это было удивительно, но втрое удивительнее ему были его собственные, Терехова, слова, которые тут же и как бы сами собой последовали,- тут-то, кажется, в Терехова и вошло нечто, вошло глубоко, и названия этому не было.

- Как жк так, Валя,- произнес Терехов с непонятней ему самому улыбчивостью и с полушутливым укором,- отдавать нужно чужое.