Он, в общем, уже поглядывал, осмелел. Валя, конечно, стояла с ним бок о бок - ну да мало ли кто рядом стоит или бродит, или даже прислонился, на то, она, очередь, и придумана, чтобы были как родные...

- Иди чего-нибудь купи,- сказал он Вале негромко. Вроде как знакомой своей сказал, но не очень знакомой.

- А чего?

И теперь он тупо думал - чего.

А на Валю, заждавшуюся, вдруг нашло - она стала ластиться; она придвинулась на четверть шага (а ближе было уже и некуда) и своей опущенной книзу рукой сжимала его руку, висевшую вдоль тела; нежничая, она ладонью прижимала ладонь, будто бы незаметно, а на самом деле очень даже заметно, потому что в очереди и делать-то нечего, кроме как глазеть. "Ну будь же поласко-вее,- шептала она.- Поласковее.- И, шепча, повторяла с тихой гордостью: - Сокол мой".

Он чувствовал, что весь взмок и что, пожалуй, бледен.

Виктор и Саня (он боковым зрением неотрывно следил за их силуэтами), рослые и красивые, набрав колбасы и сыру, приближались; они его не видели; они разговаривали. Теперь они могли встать сюда же, в очередь за вином, а могли и не встать, пройти мимо отдела и вовсе уйти - живут же без вина люди, не обязательно же.

Они прошли мимо.

Терехову стало легче; свободной рукой он, не медля, смахнул мучившую его мокроту со лба - свободной, потому что ту руку Валя все еще сжимала. Уже более щедрый, он стиснул ей руку в ответ,- и зря, потому что Валя, почувствовав, что поощряют, тут же забыла обо всех и обо всем: она продела руку под его рукой, обняла и стала касаться бедром о бедро. Ласковая вся. И близкая. "Вы бы уж легли, что ли",- заметила какая-то ядовитая старушонка. Плевать, подумал Терехов.